Библиотека

Когда мы жили над лесопилкой в доме сто тринадцать по улице Нотр‑Дам‑де‑Шан, ближайшее хорошее кафе было «Клозери‑де‑Лила», - оно считалось одним из лучших в Париже. Зимой там было тепло, а весной и осенью круглые столики стояли в тени деревьев на той стороне, где возвышалась статуя маршала Нея; обычные же квадратные столы расставлялись под большими тентами вдоль тротуара, и сидеть там было очень приятно. Двое официантов были нашими хорошими друзьями. Завсегдатаи кафе «Купол» и «Ротонда» никогда не ходили в «Лила». Они никого здесь не знали, и никто не стал бы их разглядывать, если бы они все‑таки пришли. В те дни многие ходили в кафе на перекрестке бульваров Мон‑парнас и Распай, чтобы показаться на людях, и в какой‑то мере эти кафе дарили такое же кратковременное бессмертие, как столбцы газетной хроники.

Когда‑то в «Клозери‑де‑Лила» более или менее регулярно собирались поэты, и последним известным из них был Поль Фор, которого я так никогда и не прочел. Однако единственный поэт, которого я там видел, был Блэз Сандрар с изувеченным лицом боксера и пришпиленным к плечу пустым рукавом‑он сворачивал сигареты уцелевшей рукой и был хорошим собеседником, пока не напивался, и его вранье было намного интересней правдивых историй, рассказываемых другими. Он был единственным поэтом, ходившим тогда в «Лила», но я видел его там всего раз. Большинство же посетителей были пожилые, бородатые люди в поношенных костюмах‑они приходили со своими женами или любовницами, и у некоторых в петлице была узкая красная ленточка Почетного легиона, а у других ее не было. Мы великодушно считали их учеными - savants, и они сидели за своими аперитивами почти так же долго, как посетители в еще более потрепанных костюмах, которые со своими женами или любовницами пили cafe‑crйme и носили в петлицах лиловые академические розетки, не имевшие никакого отношения к Французской Академии и, как мы думали, означавшие, что это преподаватели или школьные надзиратели. Эти посетители делали кафе очень уютным, так как они интересовались лишь друг другом, своими аперитивами и кофе, а также газетами и журналами, прикрепленными к деревянным палкам, и никто здесь не служил объектом обозрения.

В «Лила» ходили и жители Латинского квартала, и у некоторых из них в петлицах были ленточки Военного креста, а у других были еще и желто‑зеленые ленточки Военной медали, и я наблюдал за тем, как ловко они научились обходиться без потерянных конечностей, и оценивал качество их искусственных глаз и степень мастерства, с каким были восстановлены их лица. Серьезная пластическая операция придает коже почти радужный блеск, - так поблескивает хорошо утрамбованная лыжня, и этих посетителей мы уважали больше, чем savants или учителей, хотя последние вполне могли побывать на войне, но только избежали увечья.

В те дни мы не доверяли людям, которые не побывали на войне, а полностью мы вообще никому не доверяли, и многие считали, что Сандрар мог бы и поменьше демонстрировать отсутствие руки. Я был рад, что он зашел в «Лила» днем, пока туда не нахлынули завсегдатаи.

В тот вечер я сидел за столиком перед «Лила» и смотрел, как меняется освещение деревьев и домов и как по ту сторону бульвара медлительные битюги тянут повозки. Дверь кафе сзади, справа от меня, отворились, и какой‑то человек подошел к моему столику.

- А, вот вы где! - сказал он.

Это был Форд Мэдокс Форд, как он тогда называл себя. Он тяжело отдувался в густые крашеные усы и держался прямо, словно ходячая, хорошо одетая пивная бочка.

- Разрешите сесть с вами? - спросил он, садясь и глядя на бульвар водянистыми голубыми глазами из‑под блудных век и бесцветных ресниц. - Я потратил лучшие годы жизни на то, чтобы этих кляч убивали гуманным способом, - сказал он.

- Вы мне это уже говорили, - сказал я.

- Не думаю,

- Я абсолютно уверен.

- Странно. Я никогда об этом никому не говорил.

- Хотите выпить?

Официант стоял рядом, и Форд заказал себе вермут «шамбери касси». Официант, высокий, худой, с большой плешью, прикрытой прилизанными волосами, и со старомодными драгунскими усами, повторил заказ. - Нет. Принесите fine a l’eau[1] - сказал Форд.

- Fine a l’eau для мосье, - повторил официант. Я всегда избегал смотреть на Форда и старался пореже дышать, находясь с ним в одной комнате, но сейчас мы сидели на воздухе, и ветер гнал опавшие листья по тротуару от меня к нему, так что я внимательно посмотрел на него, пожалел об этом и стал смотреть на бульвар. Освещение уже успело измениться, но я пропустят эту перемену. Я сделал глоток, чтобы узнать, не испортил ли приход Форда вкус коньяка, коньяк был по‑прежнему хорош. - Вы что‑то мрачны, - сказал он.

- Нет.

- Мрачны, мрачны. Вам надо чаще проветриваться. Я зашел сюда, чтобы пригласить вас на наши скромные вечера, которые мы устраиваем в этом забавном танцевальном зале на улице Кардинала Лемуана, близ площади Контрэскарп.

- Я два года жил над этим танцевальным залом задолго до вашего последнего приезда в Париж.

- Как странно. Вы уверены?

- Да, - ответил я. - Уверен. У хозяина этого заведения было такси, и, когда я торопился на самолет, он возил меня на аэродром, и перед тем, как ехать, мы всегда шли в танцевальный зал и выпивали в темноте у оцинкованной стойки по стакану белого вина.

- Не люблю самолетов, - сказал Форд. - Приходите с женой в субботу вечером в танцевальный зал. Будет очень весело. Я нарисую вам план, чтобы вам легче было найти это место. Я наткнулся на него совершенно случайно. - Подвал дома семьдесят четыре на улице Кардинала Лемуана, - сказал я. - Я жил на четвертом этаже.

- Там нет номера, - сказал Форд. - Но вы легко отыщете это место, если сумеете найти площадь Контрэскарп.

Я сделал еще один большой глоток. Официант принес заказ Форда, и Форд сделал ему выговор.

- Я просил не коньяк с содовой, - сказал он назидательно, ко строго. -

Я заказал вермут «шамбери касси».

- Ладно, Жан, - сказал я. - Я возьму этот коньяк. А мосье принесите то, что он заказал сейчас.

- То, что я заказал раньше, - поправил Форд. В этот момент мимо нас по тротуару прошел довольно худой человек в накидке. Он шел рядом с высокой женщиной и, скользнув взглядом по нашему столику, посмотрел в сторону и направился дальше. - Вы заметили, что я с ним не раскланялся? - спросил Форд. - Нет, вы заметили, что я с ним не раскланялся?

- Нет. А с кем вы не раскланялись?

- Да с Беллоком, - сказал Форд. - Как блистательно я с ним не раскланялся!

- Я не заметил. А зачем вы это сделали?

- На это у меня есть тысяча веских причин, - ответил Форд. - Эх, и блистательно же я с ним не раскланялся!

Он был безгранично счастлив. Я почти не заметил Беллока и думаю, что и он не заметил нас. У него был задумчивый вид, и он автоматически скользнул взглядом по нашему столику. Мне стало неприятно, что Форд был груб с ним: как молодой, начинающий писатель, я испытывал уважение к Беллоку, писателю старшего поколения. Сейчас это трудно понять, но в те дни так бывало нередко.

«Хорошо бы, Беллок остановился у нашего столика», - подумал я. Вечер был испорчен встречей с Фордом, и мне казалось, что Беллок мог бы исправить положение.

- Для чего вы пьете коньяк? - спросил Форд. - Разве вы не знаете, что коньяк губит молодых писателей?

- Я пью его довольно редко, - ответил я.

Я старался вспомнить, что Эзра Паунд говорил мне о Форде, - о том, что я не должен ему грубить и должен помнить, что Форд лжет только тогда, когда очень устал, что он действительно хороший писатель и у него были очень большие семейные неприятности. Я изо всех сил старался помнить обо всем этом, но это было очень трудно, потому что рядом со мной сидел сам Форд - грузный, сопящий, неприятный человек. Все‑таки я старался. - Объясните мне, в каких случаях люди не раскланиваются? - спросил я. До сих пор я думал, что это бывает только в романах Уйды. Я никогда не читал романов Уйды, даже во время лыжного сезона в Швейцарии, когда дул сырой южный ветер, и все взятые с собой книги были прочитаны, и оставались только забытые в пансионе довоенные издания Таухница. Но какое‑то шестое чувство подсказывало мне, что в ее романах люди не раскланиваются друг с другом.

- Джентльмен, - объяснил Форд, - никогда не раскланивается с подлецом.

Я быстро отхлебнул коньяку.

- А с хамом? - спросил я.

- Джентльмен не бывает знаком с хамами.

- Значит, не раскланиваются только с людьми одного с вами круга?

- Само собой разумеется.

- А как же тогда знакомятся с подлецом?

- Подлеца можно сразу и не распознать, а кроме того, человек может стать им.

- А что такое подлец? - спросил я. - Кажется, это тот, кого положено бить по физиономии.

- Совсем не обязательно, - ответил Форд.

- А Эзра Паунд джентльмен? - спросил я.

- Конечно, нет, - ответил Форд. - Он американец.

- А американец не может быть джентльменом?

- Разве что Джон Куин, - уточнил Форд. - Или некоторые из ваших послов.

- Майрон Т. Геррик?

- Возможно.

- А Генри Джеймс был джентльменом?

- Почти.

- Ну а вы джентльмен?

- Разумеется. Я был на службе его величества.

- Сложное дело, - сказал я. - А я джентльмен?

- Конечно, нет, - ответил Форд.

- Тогда почему вы пьете со мной?

- Я пью с вами как с многообещающим молодым писателем. Как с товарищем по перу.

- Очень мило с вашей стороны, - сказал я.

- В Италии вас, вероятно, считали бы джентльменом, - сказал Форд великодушно.

- Но я не подлец?

- Разумеется, нет, мой милый. Разве я сказал что‑нибудь подобное?

- Но могу стать им, - сказал я с грустью. - Пью коньяк и вообще… Именно это и произошло с лордом Гарри Хотспером у Троллопа. Скажите, а Троллоп был джентльменом?

- Конечно, нет.

- Вы уверены?

- Тут могут быть разные мнения. Но только не у меня.

- А Филдинг? Он ведь был судьей.

- Формально, возможно.

- Марло?

- Конечно, нет.

- Джон Донн?

- Он был священник.

- Как увлекательно, - сказал я.

- Рад, что вам это интересно, - сказал Форд. - Перед тем как уйти, я выпью с вами коньяку.

Когда Форд ушел, было уже совсем темно, и я пошел к киоску и купил «Пари‑спорт», вечерний выпуск с результатами скачек в Отейле и программой заездов на следующий день в Энгиене. Официант Эмиль, сменивший Жана, подошел к столу узнать результат последнего заезда в Отейле. Мой близкий друг, редко заходивший в «Лила», сел за мой столик, и в ту минуту, когда он заказывал Эмилю коньяк, мимо нас по тротуару снова прошли худой человек в накидке и высокая женщина. Он скользнул взглядом по нашему столику и прошел дальше. - Это Илэр Беллок, - - сказал я своему другу. - Тут недавно был Форд и не пожелал с ним раскланяться.

- Не говори глупостей, - сказал мой приятель. - Это Алистер Кроули, поклонник дьявола. Его считают самым порочным человеком на свете. - Прошу прощения, - сказал я.

---

[1] Коньяк с водой (франц.)