Библиотека

Синие блокноты, два карандаша и точилка (карманный нож слишком быстро съедает карандаш), мраморные столики, запах раннего утра, свежий и всеочищающий, да немного удачи‑вот и все, что требовалось. А удачу должны принести конский каштан и кроличья лапка в правом кармане. Мех кроличьей лапки давным‑давно стерся, а косточки и сухожилия стали как полированные. Когти царапали подкладку кармана, и ты знал, что твоя удача с тобой.

В иные дни все шло хорошо и удавалось написать так, что ты видел этот край, мог пройти через сосновый лес и просеку, а оттуда подняться на обрыв и окинуть взглядом холмы за излучиной озера. Случалось, кончик карандаша ломался в воронке точилки, и тогда ты открывал маленькое лезвие перочинного ножа, чтобы вычистить точилку, или же тщательно заострял карандаш острым лезвием, а затем продевал руку в пропитанные соленым потом ремни рюкзака, вскидывал его, просовывал вторую руку и начинал спускаться к озеру, чувствуя под мокасинами сосновые иглы, а на спине‑тяжесть рюкзака. Но тут раздавался чей‑то голос.

- Привет, Хем. Чем это ты занимаешься? Пишешь в кафе. Значит, удача ушла от тебя, и ты закрывал блокнот. Это худшее из всего, что могло случиться. И лучше было бы сдержаться, но в то время я не умел сдерживаться, а потому сказал:

- За каким чертом тебя принесло сюда, сукин ты сын! - Если ты желаешь оригинальничать, это еще не дает тебе права ругаться.

- Убирайся отсюда вместе со своим паршивым длинным языком.

- Это кафе. И у меня такое же право сидеть здесь, как и у тебя.

- Катись к себе в «Хижину». Тут тебе нечего делать.

- О, господи! Перестань валять дурака.

Теперь уже можно было высказаться напрямик, уповая на то, что он зашел сюда случайно, без всякой задней мысли, и вслед за ним не хлынет целый поток. Работать можно было бы и в других кафе, но до них было неблизко, а это кафе стало моим родным домом. Я не хотел, чтобы меня выжили из «Клозери‑де‑Лила». Надо было либо сопротивляться, либо отступить. Разумнее было бы отступить, но я начал злиться:

- Слушай. Такому подонку, как ты, все равно, где торчать. С какой стати ты являешься именно сюда и поганишь приличное кафе? - Я просто зашел выпить. Что тут такого?

- У нас дома тебе дали бы выпить, а потом выбросили бы твой стакан.

- Где это‑у вас дома? Похоже, что это очаровательное место. Он сидел за соседним столиком, высокий, толстый молодой человек в очках. Он уже успел заказать пиво. Я решил не обращать на него внимания и попробовал писать. И, не обращая на него внимания, я написал две фразы. - Я ведь просто заговорил с тобой.

Я не ответил и написал еще фразу. Когда рассказ идет и ты втянулся, его не так‑то просто убить.

- Ты, видно, стал таким великим, что с тобой уж и поговорить нельзя. Я закончил абзац и перечитал его. Пока все шло хорошо, и я написал первое предложение следующего абзаца.

- Ты никогда не думаешь о других, а ведь у них тоже могут быть свои переживания.

Всю жизнь мне приходилось выслушивать жалобы. Оказалось, что я могу не прекращать работу‑он мешал мне не больше любого другого шума и, уж во всяком случае, меньше, чем Эзра, когда он учился играть на фаготе. - Например, хочешь стать писателем, чувствуешь это всем своим существом, и все‑таки ничего не получается.

Я продолжал писать, и ко мне снова как будто вернулась удача. - Однажды это нахлынуло на тебя, как неудержимый поток, и с тех пор ты чувствуешь себя немым и глухим.

Уж лучше, чем глухим и болтливым, подумал я и продолжал писать. Он разошелся вовсю, и его немыслимые изречения так же гипнотизировали, как вопль доски, подвергающейся насилию на лесопилке. - Нас понесло в Грецию.

Я вдруг снова различил слова. Довольно долго я воспринимал его речь как бессвязный шум. Я уже перешагнул рубеж и мог отложить работу до завтра. - Прости, и сильно вас понесло?

- Не говори гадостей, - сказал он. - Неужели ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, что было дальше?

- Нет, - ответил я.

Я захлопнул блокнот и сунул его в карман.

- И тебе не интересно, чем все кончилось?

- Нет.

- И тебе не интересны жизнь и страдания других людей?

- Только не твои.

- Ты свинья.

- Да.

- Я думал, ты поможешь мне, Хем.

- Я бы с радостью пристрелил тебя.

- Правда?

- Но это запрещено законом.

- А я для тебя сделал бы все, что угодно.

- Правда?

- Конечно.

- Тогда держись подальше от этого кафе. Начни с этого. - Я встал, подошел официант, и я расплатился.

- Можно, я провожу тебя до лесопилки, Хем?

- Нет.

- Ну, тогда встретимся в другой раз.

- Только не здесь.

- Само собой разумеется, - сказал он. - Я же обещал.

- Что ты пишешь? - спросил я и сделал ошибку. - Стараюсь написать что‑нибудь получше. Так же, как и ты. Но это невероятно трудно.

- Если не получается, лучше не писать. Чего ты хнычешь? Поезжай домой.

Найди работу. Хоть повесься, но только молчи. Ты никогда не сможешь писать.

- Зачем ты так говоришь?

- Ты когда‑нибудь слышал, как ты говоришь?

- Но ведь мы же говорим о том, как писать.

- Тогда лучше не будем говорить.

- Ты просто жесток, - сказал он. - Все говорят, что ты жесток, бессердечен и самонадеян. Я всегда тебя защищал. Но больше не стану. - Вот и хорошо.

- Как ты можешь быть таким жестоким с людьми? - Не знаю, - сказал я. - Послушай, раз ты не можешь писать, почему бы тебе не заняться критикой?

- По‑твоему, стоит?

- Это будет отлично, - сказал я ему. - Ты сможешь писать, когда тебе вздумается. И не придется мучиться, что тебя захватило и ты останешься нем и глух. Тебя будут читать и уважать.

- По‑твоему, из меня может выйти хороший критик? - Не знаю, хороший ли. Но критиком ты стать можешь. Всегда найдутся люди, которые помогут тебе, а ты будешь помогать своим. - Кому это‑своим?

- Тем, с кем ты водишься.

- Ах, этим. У них есть свои критики.

- Вовсе не обязательно критиковать книги, - сказал я. - Существуют ведь картины, пьесы, балет, кино…

- Это звучит очень заманчиво, Хем. От души благодарю тебя. Это так увлекательно. И потом, ведь это тоже творчество. - Творческая сторона, вероятно, несколько переоценивается. В конце концов, бог сотворил мир всего за шесть дней, а на седьмой отдыхал. - И ведь ничто не помешает мне одновременно заниматься творческой работой.

- Ничто на свете. Разве что требования, которые ты будешь предъявлять в своих критических статьях, окажутся слишком большими для тебя самого. - Они и будут большими. Можешь не сомневаться.

- Я и не сомневаюсь.

Передо мной уже был критик, и я спросил, не хочет ли он выпить, и он согласился.

- Хем! - сказал он, и я понял, что теперь со мной говорит критик, так как в разговоре они ставят имя собеседника в начале предложения, а не в конце. - Должен сказать, я нахожу твои рассказы немного суховатыми. - Очень жаль.

- Хем, они слишком худосочны, слишком ощипаны.

- Это нехорошо.

- Хем, они слишком сухи, худосочны, слишком ощипаны, слишком жилисты.

Я виновато нащупал в кармане кроличью лапку.

- Я постараюсь подкормить их немного.

- Но только смотри, чтобы они не разжирели. - Хэл, - сказал я, пробуя говорить, как критики. - Я постараюсь не допустить этого.

- Рад, что наши мнения сходятся, - сказал он великодушно.

- Но ты не забудешь, что сюда нельзя приходить, когда я работаю?

- Разумеется, Хем. Теперь у меня будет свое кафе.

- Ты очень любезен.

- Стараюсь, - сказал он.

Было бы интересно и поучительно, если бы этот молодой человек стал известным критиком, но он им не стал, хотя я некоторое время на это очень надеялся.

Я не думал, что он может прийти уже на следующий день, но рисковать не хотел и решил один день не ходить в «Клозери». Поэтому на следующее утро я проснулся пораньше, прокипятил соски и бутылочки, приготовил молочную смесь, разлил ее по бутылочкам, дал одну мистеру Бамби и уселся работать за обеденным столом, пока все, кроме него, Ф. Киса‑нашего кота‑и меня, еще спали. Оба они вели себя тихо, и их общество было приятно, и мне работалось как никогда. В те дни можно было обойтись без чего угодно‑даже без кроличьей лапки, но было приятно чувствовать ее в кармане.