Помоги мне, pere. Неужели я мало молился? Мало страдал за наши грехи? Мое исполнение епитимьи – образец для подражания. От недоедания и недосыпания у меня кружится голова. Разве теперь не время искупления, когда нам прощаются все грехи? Серебро вновь на алтаре, в преддверии святого праздника горят свечи. Часовню – впервые со дня наступления Великого поста – украшают цветы. Даже святой Франциск увенчан лилиями, источающими аромат чистой плоти. Мы с тобой так долго ждали. Шесть лет минуло с тех пор, как тебя первый раз хватил удар. Уже тогда ты не отвечал мне, хотя с другими разговаривал. Потом, в прошлом году, второй удар. Мне сказали, что теперь ты не способен общаться, но я знаю, что это всего лишь притворство, выжидательная тактика. Придет время, и ты очнешься.

Сегодня утром нашли мертвой Арманду Вуазен, с улыбкой на лице. Она скончалась в своей постели, pere. Еще одна грешница, ускользнувшая от нас. Я прочел над ней молитву, хотя она вряд ли поблагодарила бы меня за это. Возможно, я – единственный, кому еще доставляют утешение подобные обряды.

Она запланировала свою смерть на минувшую ночь, организовала все до мелочей – стол, напитки, компанию. Обманом собрала вокруг себя родных, пообещав им исправиться. Будь проклята эта ее заносчивость! Она заплатит, клянется Каро. Отслужите по ней двадцать месс, тридцать. Молитесь за нее. Молитесь за нее. Меня до сих пор трясет от гнева. Не могу сдержанно говорить о ней. Похороны во вторник. Представляя, как она лежит сейчас в больничном морге – в изголовье пионы, на белых губах застывшая улыбка, - я испытываю вовсе не сожаление и даже не удовлетворение, а испепеляющую бессильную ярость.

Разумеется, ясно, кто за всем этим стоит. Роше. О да, Каро мне все рассказала. Эта женщина – зло, pere, паразит, вторгшийся в наш сад и пустивший в нем корни. Зря я не прислушался к своим инстинктам. Следовало прогнать ее в ту же минуту, как только мой взгляд упал на нее. Она чинит мне препоны на каждом углу, смеется надо мной за затянутой витриной своего магазина, протягивает свои коварные щупальца во всех направлениях. Я был глупцом, pere. Моя глупость явилась причиной гибели Арманды Вуазен. С нами живет зло. Зло с торжествующей улыбкой, зло в ярких одеждах. Ребенком я со страхом слушал сказку про ведьму, заманивавшую маленьких детей в пряничный домик, чтобы потом съесть их там. Я смотрю на ее магазинчик в блестящей упаковке, словно подарок, ожидающий, когда его раскроют, и думаю, сколько же человек, сколько душ она уже безвозвратно совратила. Арманда Вуазен. Жозефина Мускат. Поль?Мари Мускат. Жюльен Нарсисс. Люк Клэрмон. Нужно расправиться с ней. И с ее отродьем тоже. Деликатничать поздно, pere. У меня уже есть один грех на душе. Если б мне вновь стало двенадцать лет. Я пытаюсь вспомнить необузданность, изобретательность двенадцатилетнего мальчишки, каким я был когда?то. Мальчишки, разом решившего все проблемы одним броском бутылки с горючей смесью. Но тех дней уж не вернуть. Я должен действовать умно. Чтобы не замарать честь сутаны. И все же, если я потерплю неудачу…

Как поступил бы Мускат? Да, он ничтожество, грубое животное. Но он заметил опасность гораздо раньше, чем я. Как бы он поступил? Мне следует равняться на Муската. Пусть он грязная жестокая свинья, зато хитер, как лис.

Как поступил бы он?

Завтра праздник шоколада. От его успеха или провала зависит ее судьба. Настраивать общественное мнение против нее слишком поздно. В глазах окружающих я должен быть безупречен.

За затянутой витриной ожидают своего часа тысячи шоколадных лакомств. Украшенные лентами яйца, звери, пасхальные гнезда, подарочные коробочки, кролики в целлофановых рюшках… Завтра дети проснутся под праздничный трезвон колоколов, но их первой мыслью будет не «Он воскрес!», а «Шоколад! Пасхальный шоколад!». А что, если шоколада не окажется?

Эта мысль парализует мое сознание. В следующую секунду меня заливает жгучая радость. Хитрая свинья во мне ликует и склабится. Я могу пробраться к ней в дом, подсказывает она. Задняя дверь полусгнила от старости. Я взломаю ее, проникну в магазин с дубинкой. Шоколад – изделие хрупкое, разломать его легче легкого. Пять минут, и ее подарочные коробочки превратятся в месиво. Она спит наверху. Возможно, ничего и не услышит. А я управлюсь быстро. К тому же я буду в маске, так что если она и увидит… Подозрение падет на Муската. Акт мести. А опровергнуть он не сможет, ведь его здесь нет. И потом…

Реге, ты шевельнулся? Я абсолютно точно видел, как секунду назад твоя рука дернулась, два первых пальца согнулись, словно даруя благословение. И вот опять ты содрогнулся, будто старый воин, грезящий о былых битвах. Это знамение.

Хвала Господу. Знамение.

Знаю, я должен быть со своей паствой, pere. Воздух в церкви насыщен благовониями, убранство траурное – только пурпур и чернь. Ни единого серебряного предмета, ни одного цветка. Я должен быть там. Сегодня величайший день в моей жизни, pere. Торжественность, благочестие, звенит орган, словно гигантский подводный колокол. Церковные колокола, разумеется, молчат – в знак скорби по распятому Христу. Я сам в черном и пурпуре, голос мой модулирует в тон органу. Они смотрят на меня во все глаза, взгляды у всех серьезные. Сегодня здесь даже вероотступники – как и полагается, в строгих одеждах, с напомаженными волосами. Их нужды, их ожидания заполняют пустоту в моей душе. На короткое мгновение меня захлестывает беспредельная любовь к ним. Я люблю их за все – за соблазны, за страдания во имя искупления собственных грехов, за их мелочные заботы, за их ничтожность. Я знаю, тебе понятно мое состояние, ибо ты тоже был их пастырем. В определенном смысле ты, равно как Господь наш, принял смерть ради них. Чтобы защитить их от грехов – от своих и от их собственных. Они ведь так ни о чем и не узнали, верно, pere? Я ничего им не открыл. Но когда я увидел тебя и мою мать в канцелярии… Обширный инсульт, сказал врач. Должно быть, потрясение было очень сильным. Ты замкнулся, ушел в себя, хотя я знаю, что ты слышишь меня и видишь лучше, чем когда бы то ни было прежде. И я уверен, что однажды ты вернешься к нам. Я постился и молился, pere. Смирял себя. Но довольства собой не ощущаю. Потому что не достиг главного.

После службы ко мне подошла девочка, Матильда Арнольд. Вложив свою ручку в мою, она прошептала с улыбкой:

- А вам они тоже принесут шоколад, monsieur le cure?

- Кто должен принести мне шоколад? - озадаченно спросил я.

- Колокола, конечно! - с нетерпением в голосе воскликнула она и хихикнула. - Летающие колокола!

- А?а, колокола. Конечно.

От растерянности я не сразу нашел что ответить. Она потянула меня за сутану, настойчиво требуя моего внимания.

- Ну да, колокола. Они полетят в Рим на встречу с папой и вернутся с шоколадом…

Они одержимы шоколадом. О чем бы ни думали, аккордом их мыслей становится шоколад – слово?припев, повторяемое шепотом, в полный голос, хором.

- Почему все только и твердят о шоколаде? - взревел я, не сумев сдержать всколыхнувшийся во мне гнев. Личико девочки сморщилось в смятении и ужасе, и она с плачем кинулась от меня через площадь. Опомнившись, я окликнул ее, но было поздно. Маленький магазинчик с витриной, затянутой подарочной бумагой, посылал мне издалека торжествующую улыбку.

Сегодня вечером будет исполнен обряд погребения Тела Христова в Гробу Господнем, дети нашего прихода разыграют сцену последних минут жизни Христа, и в церкви, как только начнет меркнуть свет, зажгутся свечи. Для меня это одно из самых волнующих событий в году, потому что в эти мгновения они – мои дети, серьезные и степенные в своих строгих одеждах, - принадлежат только мне. Но станут ли они нынче думать о страданиях Иисуса и торжественной мессе? Или будут облизываться в предвкушении непотребного обжорства? Ее россказни о летающих колоколах и пиршестве заразительны, вводят в искус незрелые души. Я тоже пытаюсь соблазнить их, проповедуя выгоды благочестия, но мрачное великолепие церкви не идет ни в какое сравнение с ее небылицами о коврах?самолетах.

После обеда я навестил Арманду, ведь она сегодня именинница. В ее доме царит суета. Я, конечно, знал, что она собирает гостей, но подобного размаха не мог себе представить. Каро упоминала о вечеринке раз или два – говорила, что предпочла бы не ходить, но не хочет упускать возможность раз и навсегда помириться с матерью, - хотя я подозреваю, она даже не догадывается, сколь грандиозное планируется торжество. На кухне я застал Вианн Роше, она возилась там с раннего утра. Жозефина Мускат предложила использовать также и кухню кафе, поскольку в маленьком домике Арманды трудно вести большие приготовления, и потому, прибыв туда, я увидел, как целая фаланга помощников переносит блюда, кастрюли и супницы из кафе в дом именинницы. Из распахнутого окна струился густой пряный аромат, от которого у меня невольно потекли слюнки. В саду работал Нарсисс – накидывал ветви растений на решетку, сооруженную между домом и калиткой. Впечатление потрясающее: деревянная конструкция, оплетенная ломоносом, ипомеей, сиренью и чубушником похожа на цветастый навес, сквозь который сочатся лучи солнца. Арманды нигде не видно.

Меня покоробила показная демонстрация столь неумеренной расточительности. Устроить банкет в Страстную пятницу… на это способна только Арманда. Столь вопиющая пышность – цветы, еда, обложенные льдом ящики с шампанским у двери – это же кощунство, глумление над принявшим муки сыном Господним. Завтра я обязательно поговорю с ней. Я уже хотел уйти, но вдруг заметил у стены Гийома Дюплесси, поглаживающего одну из кошек Арманды. Он учтиво приподнял шляпу.

- Помогаете? - осведомился я.

Гийом кивнул.

- Да, вызвался пособить, - не стал отрицать он. - Здесь до вечера еще ох сколько дел.

- Ваше участие меня удивляет, - выговорил ему я. - Да еще в какой день! На это раз Арманда переусердствовала. Такие расходы! Не говоря уже о неуважении к церкви…

- Она вправе отметить свой маленький праздник, - тихо ответил Гийом, пожимая плечами.

- Она погубит себя обжорством, - сердито заметил я.

- Пожалуй, она уже в том возрасте, когда может поступать так, как считает нужным, - сказал Гийом.

Я с осуждением посмотрел на него. Он сильно изменился с тех пор, как начал общаться с Роше. Прежде свойственное его лицу выражение скорбной смиренности уступило место своеволию на грани наглости.

- И мне не нравится, что родные Арманды вмешиваются в ее личную жизнь, - дерзко добавил он.

Я пожал плечами.

- А меня удивляет, что вы взяли ее сторону. От вас я этого не ожидал.

- Жизнь полна сюрпризов, - ответил Гийом.

Если бы.

С наступлением марта дожди кончились. Небо неприветливое, пронзительно синее в просветах между быстро плывущими облаками. Поднявшийся ночью сильный порывистый ветер беснуется на углах улиц, бьется в окна домов. Церковные колокола, словно тоже поддавшись этой внезапной перемене, оглашают округу отчаянным звоном. Им ржавым визгом вторит скрипучий голос флюгера, вращающегося под беснующимся небосводом. Анук, играя в своей комнате, напевает песенку о ветре:

Via I ‘ ban vent, v ‘ la I’ joli vent

Via I ‘ban vent, ma mieт ‘appelle

Via I ‘ban vent, v ‘la I’j oli vent

ViaI ‘bonvent,mamieт ‘attend[1].

Мартовский ветер – злой ветер, говаривала моя мать. И все же я рада ему. Он насыщает воздух запахами живицы, озона и солью далекого моря. Хороший месяц – март: февраль отступает в заднюю дверь, на пороге передней ждет весна. Месяц, сулящий перемены.

На протяжении пяти минут я стою одна на площади, раскинув в стороны руки. Мои волосы перебирает ветер. Плащ я забыла надеть, и моя красная юбка раздувается вокруг моих ног. Я – бумажный змей, подхваченный ветром. В мгновение ока взмываю я ввысь – поднимаюсь над церковной башней, над собой. Теряюсь на долю секунды, видя алую фигурку внизу на площади, одновременно тут и там. Запыхавшаяся, опускаюсь в себя и замечаю Рейно, глядящего на меня из высокого окна. Его глаза темны от негодования, лицо бледное – яркое солнце лишь чуть?чуть подцвечивает его кожу. Стиснутые в кулаки руки он держит на подоконнике перед собой, костяшки пальцев такие же белые, как лицо.

Ветер ударил мне в голову. Я весело машу ему и возвращаюсь в магазин. Знаю, он сочтет мой жест за вызов, но в такое утро мне все равно. Ветер прогнал мои страхи. Я машу Черному человеку в его башне, и ветер с ликованием рвет на мне юбки. Мною владеет исступление, я чего?то жду.

Перемены в природе отразились и на обитателях Ланскне. Они как будто тоже осмелели. Я смотрю, как они идут в церковь. Дети бегут, растопырив руки, словно бумажные змеи, подхваченные ветром. Заливаются яростным лаем собаки, просто так. Даже у взрослых лица раскрасневшиеся, глаза слезятся от холода. Каролина Клэрмон вырядилась в новое демисезонное пальто и новую шляпку; сын поддерживает ее под локоть. Люк мимоходом глянул на меня, улыбнулся украдкой, прикрывая лицо ладонью. Жозефина, в коричневом берете, и Поль?Мари Мускат идут под ручку, как влюбленные, но у нее лицо замкнутое, взгляд вызывающий. Ее муж свирепо глянул на меня через витрину и ускорил шаг, кривя губы. Мимо идет Гийом, уже без Чарли, но на запястье одной руки у него по?прежнему болтается поводок из яркого пластика. Без своего питомца он кажется потерянным и несчастным. Арнольд посмотрел в мою сторону и кивнул. Нарсисс остановился, проверяя, как поживает герань в кадке у моей двери, - потер один листок меж своих толстых пальцев, понюхал зеленый сок. Он хоть и суров с виду, но сладкое обожает, и я знаю, что позже он обязательно зайдет выпить чашку кофейного шоколада с шоколадными трюфелями.

По мере того, как горожане заполняют церковь, настойчивое дон! дон! колокола постепенно стихает. Рейно встречает своих прихожан в открытых воротах – уже в белой сутане, руки сложены на груди, вид озабоченный. Кажется, он опять посмотрел на меня, стрельнул глазами в мою сторону через площадь и при этом чуть напрягся, но, возможно, мне просто почудилось.

Я прошла за прилавок, налила себе чашку шоколада и стала ждать окончания службы.

Служба сегодня затянулась. Полагаю, с приближением Пасхи у Рейно возросли требования. Миновало более полутора часов, прежде чем из церкви стали выходить первые люди. Нагнув головы, стараясь казаться незаметными, они торопливо шли по площади. Нахальный ветер рвал на них шарфы и праздничные куртки, бесстыдно залезал под юбки, раздувая их колоколом. Арнольд, шагая мимо шоколадной, виновато улыбнулся мне: сегодня он воздержится от трюфелей с шампанским. Нарсисс зашел, как обычно, но был еще менее разговорчив – вытащил газету из кармана своего твидового пальто и уткнулся в нее, потягивая из чашки. Спустя пятнадцать минут добрая половина прихожан по?прежнему оставалась в церкви, - очевидно, они ждали своей очереди в исповедальню. Я налила себе еще шоколада. Воскресенье – растянутый день. Нужно проявить терпение.

Неожиданно я увидела знакомую фигуру в клетчатом плаще, выскользнувшую из приоткрытых ворот церкви. Жозефина оглядела площадь и, убедившись, что она пуста, кинулась к шоколадной. При виде Нарсисса она замешкалась у двери, но потом все же решилась войти. Руки, стиснутые в кулаки, она прижимала к животу, словно оборонялась.

- Я совсем ненадолго, - с ходу начала она. - Поль на исповеди. У меня всего пара минут. - Голос у нее резкий, настойчивый. Она тараторит: слова торопливо ложатся в ряд, как костяшки домино.

- Держись подальше от тех людей, - выпалила она. - От бродяг. Передай им, чтобы уходили. Предостереги их. - Ее лицо дергается от напряжения, ладони сжимаются и разжимаются.

Я смотрю на нее.

- Присядь, Жозефина. Прошу тебя. Выпей что?нибудь.

- Не могу! - Она энергично тряхнула головой. Ее взлохмаченные ветром волосы в беспорядке рассыпались по лицу. - Я же сказала: нет времени. Просто сделай так, как я говорю. Прошу тебя. - Она давится словами, задыхается и все время поглядывает на ворота церкви, словно боится, что кто?нибудь увидит ее со мной. - Он читал проповедь против них, - быстро и тихо произносит она. - И против тебя. Он говорил о тебе. Разные ужасы.

Я равнодушно пожала плечами:

- Ну и что? Какое мне дело?

Жозефина в отчаянии сдавила кулаками виски.

- Ты должна их предостеречь, - повторила она. - Скажи им, чтобы уходили. И Арманду тоже предупреди. Скажи ей, что сегодня в проповеди он упоминал ее имя. И твое тоже. И мое назовет, если увидит меня здесь, и Поль…

- Я ничего не понимаю, Жозефина. Что он может сделать? И вообще, при чем тут я?

- Просто скажи им, ладно? - Она вновь затравленно глянула на церковь, из которой выходили несколько человек. - Все, надо бежать. Мне пора. - Она направилась к двери.

- Жозефина, подожди…

Она обернулась. На ее лицо жалко смотреть. Я вижу, что она вот?вот расплачется.

- Опять повторяется то же самое, - говорит она надрывным несчастным голосом. - Как только мне удается с кем?то подружиться, он немедленно вмешивается и все портит. И теперь так же будет. Ты уедешь, ая…

Я шагнула вперед, намереваясь успокоить ее, но Жозефина отпрянула, отмахиваясь от меня неловким жестом.

- Не надо! Я не могу! Знаю, у тебя добрые намерения, но я… просто… я просто не могу! - Усилием воли она взяла себя в руки. - Пойми, я здесь живу. Вынуждена здесь жить. А ты – вольная птица, можешь поехать куда пожелаешь. Ты…

- И ты тоже, - мягко заметила я.

И тогда она посмотрела на меня, кончиками пальцев быстро коснулась моего плеча.

- Ты не понимаешь, - без обиды в голосе сказала она. - Ты – другая. Одно время я тоже думала, что могу стать другой.

Она повернулась. Возбуждение угасло в ней, сменившись выражением отрешенности, которое, как ни странно, даже красило ее. Она опять сунула руки в карманы.

- Прости, Вианн. Я, правда, старалась. Ты не виновата. - На мгновение ее черты ожили. - Предупреди людей с реки, - настаивала она. - Скажи им, чтобы они уезжали. Они тоже ни в чем не виноваты… просто я не хочу, чтобы кто?то пострадал, - тихо закончила она. - Ладно?

- Никто не пострадает, - сказала я ей, пожимая плечами.

- Вот и хорошо. - Она выдавила мучительную улыбку. - За меня не беспокойся. У меня все хорошо. Правда. - Опять та же натянутая, мучительная улыбка. Она стала продвигаться к выходу. В ее руке что?то блеснуло, и тут я заметила, что карман ее плаща набит бижутерией, а меж пальцев торчат помады, компактные пудры, ожерелья и кольца.

- Держи. Это тебе, - оживленно проговорила она, впихивая в мою ладонь горсть награбленных драгоценностей. - Бери. У меня этого добра много. - Улыбнувшись мне ослепительной чарующей улыбкой, она выскочила из шоколадной, а я стояла и смотрела, как из моей руки сыплются на пол, словно слезы, цепочки, серьги и яркие пластмассовые безделушки в позолоте.

После обеда мы с Анук отправились гулять в Марод. В лучах весеннего солнца лагерь речных скитальцев выглядит приветливым и жизнерадостным: стекла и краска блестят, на веревках, натянутых между судами, полощется на ветру выстиранное белье. Арманда сидела в кресле?качалке в своем тенистом палисаднике и смотрела на реку. Ру с Махмедом на крутом скате крыши ее дома латали худые места кровельной плиткой. Я отметила, что сгнивший карниз фронтона и щипцы заменены на новые и выкрашены в ярко?желтый цвет. Я махнула мужчинам в знак приветствия и присела возле Арманды на ограду палисадника. Анук убежала к реке искать своих новых приятелей, с которыми она познакомилась накануне вечером.

Вид у старушки утомленный, лицо одутловатое под широкими полями соломенной шляпы. На коленях лежит кусок материи с незаконченной вышивкой, но видно, что она к нему не прикасалась. Арманда коротко кивнула мне, но ничего не сказала. Кресло под ней незаметно покачивается – тик?тик?тик?тик. На тропинке под креслом спит ее кошка.

- Сегодня утром приходила Каро, - наконец произнесла она. - Полагаю, я должна чувствовать себя польщенной.

Она раздраженно вздохнула, опять закачалась. Тик?тик?тик?тик.

- Кем она себя возомнила? - вдруг вспылила Арманда. - Тоже мне Мария?Антуанетта! - Она о чем?то мрачно задумалась, раскачиваясь все сильнее. - Все наставляет меня: это можно, то нельзя. Врача своего притащила… – Она остановила на мне свой пронизывающий птичий взгляд. - Зануда противная. Всегда такой была. Вечно рассказывала сказки своему папочке. - Она хохотнула. - Как бы то ни было, характер свой она унаследовала не от меня. И близко ничего от меня нет. Не нужны мне ни доктора, ни священники. Я сама знаю, что делать.

Арманда с вызовом вскинула подбородок и закачалась еще быстрее.

- Люк тоже с ней приходил? - спросила я.

- Нет, - мотнула она головой. - Он уехал в Ажен на шахматный турнир. - Ее черты смягчились. - Она не знает, что я с ним встречалась, - с удовлетворением доложила Арманда. - И никогда не узнает. - Она улыбнулась. - Мой внук – отличный малый. Умеет держать язык за зубами.

- Я слышала, он упоминал нас с вами сегодня в церкви, - сообщила я. - Говорил, что мы якшаемся с нежелательными элементами, как мне передали.

Арманда фыркнула.

- В своем доме я сама себе хозяйка, - отрывисто бросила она. - Я уже говорила это Рейно. И отцу Антуану, что был до него, тоже. Но они так ничего и не поняли. Вечно талдычат одну и ту же чушь. Единство общества. Традиционные ценности. И все в таком духе.

- Значит, подобное уже случалось? - полюбопытствовала я.

- О да. - Она энергично тряхнула головой. - Давно. Рейно тогда, наверно, было столько лет, сколько сейчас Люку. Конечно, бродяги и после у нас объявлялись, но они надолго не задерживались. До сего времени. - Она окинула взглядом свой недокрашенный дом. - Красивый будет дом, да? - удовлетворенно произнесла она. - Ру говорит, к ночи все доделает. - Она вдруг нахмурилась. - Я вправе давать ему работу, сколько захочу, - раздраженно заявила она. - Он – честный человек и хороший мастер. И Жорж пусть мне не указывает. Это не его дело.

Арманда взяла в руки вышивку и опять положила, не сделав ни одного стежка.

- Не могу сосредоточиться, - сердито сказала она. - Мало того, что пришлось встать ни свет ни заря из?за этих колоколов, так потом еще Каро заявилась с кислой мордой. «Мы молимся за тебя каждый день, мамочка, - передразнила она дочь. - И ты должна понять, почему мы так волнуемся за тебя». О себе они волнуются, дрожат за свое положение в обществе. Стыдится собственной матери. Я постоянно напоминаю ей и всем о ее происхождении.

Арманда самодовольно усмехнулась.

- Пока я жива, они знают: есть на свете человек, который помнит все. Были у нее неприятности из?за одного парня. Кто за это заплатил, а? Да и он – Рейно, господин Непорочность… – Ее глаза заблестели злорадством. - Держу пари, только я одна и жива еще из всех тех, кто помнил тот давнишний случай. Вообще?то про него мало кто знал. А то большой был бы скандал, не умей я держать язык за зубами. - Она бросила на меня плутоватый взгляд. - И не смотри так на меня, девушка. Я еще не разучилась хранить тайны. Думаешь, почему он не трогает меня? Ведь если б задался целью, мог бы такого наворотить! Каро знает. Она уже пыталась. - Арманда весело рассмеялась: хе?хе?хе.

- А мне казалось, Рейно не из местных, - сказала я, пытливо глядя на нее.

Арманда покачала головой:

- Мало кто помнит. Он еще мальчишкой покинул Ланскне. Так было проще для всех. - Она помолчала, предаваясь воспоминаниям. - Но на этот раз пусть даже не пытается что?либо предпринять. Ни против Ру, ни против его друзей. - Она помрачнела, голос изменился: стал старческим, брюзгливым, больным. - Мне нравится, что они здесь. С ними я сразу будто помолодела. - Маленькими когтистыми руками она принялась бесцельно теребить вышивку на коленях. Кошка, дремавшая под креслом, ощутив над собой движение, поднялась и с урчанием запрыгнула хозяйке на колени. Арманда почесывала ее по голове, а та, играя, норовила цапнуть старушку в подбородок.

- Ларифлет, - промолвила Арманда. Я не сразу сообразила, что она говорит о своей питомице. - Она у меня девятнадцать лет. По кошачьим меркам почти такая же старая, как я. - Арманда цокнула языком, обращаясь к кошке, и та заурчала громче. - Мне сказали, что у меня якобы аллергическое заболевание. Астма или что?то еще. А я сказала, что от своих кошек ни за что не откажусь. Лучше уж задохнусь. А вот от некоторых людей могла бы отказаться, не задумываясь. - Ларифлет лениво шевелила усами. Я посмотрела в сторону реки и увидела Анук. Она играла под пирсом с двумя черноволосыми ребятишками из плавучего поселка. По доносящимся до меня отрывкам речи я заключила, что Анук, младшая из всех троих, у них за лидера.

- Пойдем угощу тебя кофе, - предложила Арманда. - Я как раз собиралась варить его перед твоим приходом. И для Анук лимонад найдется.

Я сама сварила кофе в забавной маленькой кухоньке Арманды с чугунной плитой и низким потолком. Здесь идеальная чистота, но из?за того, что окно выходит на реку, освещение зеленоватое, как под водой. С темных некрашеных балок свисают пучки сухих трав в муслиновых саше. На беленых стенах висят на крючках медные кастрюли. Дверь, как и все двери в доме, имеет отверстие у основания, - чтобы ее кошки могли свободно входить и выходить. Одна из них с высокой полочки с интересом наблюдает, как я варю кофе в эмалированной оловянной кастрюльке. Лимонад, я отметила, у Арманды не сладкий, а в сахарницу вместо сахара насыпан некий заменитель. Старушка хоть и храбрилась, но мерами предосторожности, судя по всему, не пренебрегала.

- Мерзкое пойло, - прокомментировала она беззлобно, потягивая напиток из расписанной вручную чашки. - Говорят, на вкус никакой разницы. А разница есть. - Она с отвращением поморщилась. - Это Каро приносит, когда бывает здесь. Лазает по моим шкафам. Полагаю, из добрых побуждений. Заботу проявляет.

Я сказала, что ей следует беречь свое здоровье.

Арманда фыркнула.

- Какое здоровье в моем возрасте? То одно отказывает, то другое. Так устроена жизнь. - Она глотнула горьковатый кофе. - Рембо, когда ему было шестнадцать лет, заявил, что хочет испытать в жизни все, что только можно, и в самую полную силу. Что ж, мне без малого восемьдесят, и я прихожу к выводу, что он был прав. - Она улыбнулась, и меня вновь поразило, до чего же моложавое у нее лицо, причем моложавое не из?за цвета кожи или строения черепа, а благодаря некой внутренней радужности и жизнерадостности. Так выглядит человек, едва начавший открывать для себя прелести жизни.

- Думаю, записываться в Иностранный легион вам поздновато, - с улыбкой сказала я ей. - Да и Рембо, по?моему, временами терял чувство меры.

Арманда бросила на меня проказливый взгляд.

- Совершенно верно. И я тоже не прочь предаться излишествам. Отныне я отказываюсь от всяких ограничений, буду буйствовать, наслаждаться громкой музыкой и непристойной поэзией. Буду бесчинствовать, – самодовольно заявила она.

Я рассмеялась.

- Не говорите глупостей, - с шутливой строгостью пожурила я ее. - Неудивительно, что ваши близкие так расстраиваются из?за вас.

Она смеялась со мной, весело качаясь в своем кресле, но мне запомнился не ее смех, а то, что скрывалось за ним – лихорадочная импульсивность и безысходность во взгляде.

И только позже, глубокой ночью, проснувшись в поту от какого?то тяжелого полузабытого кошмара, вспомнила я, у кого видела такой взгляд.

Мы же еще не видели Флориду, душечка. И Эверглейдс. И Флорида?Кис. А как же Диснейленд, милая? Как же Нью?Йорк, Чикаго, Большой каньон, Чайнатаун, Нью?Мексико, Скалистые горы?

Но в Арманде я не наблюдала материнского страха, она не предпринимала несмелых попыток отбиться от смерти, не была подвержена внезапным безрассудным полетам фантазии в неизвестное. В Арманде ощущались только здоровая жажда жизни и острое осознание быстротечности времени.

Интересно, что сказал ей врач сегодня утром, и понимает ли она на самом деле, сколь серьезно ее положение. Я еще долго лежала с открытыми глазами, предаваясь размышлениям, а когда наконец забылась сном, мне пригрезилось, что я, Арманда, Рейно и Каро шествуем по Диснейленду, держась за руки, как Королева Бубен и Белый Кролик из сказки «Ачиса в Стране Чудес», все в огромных белых перчатках, как в мультфильмах. У Каро на огромной голове красная корона, а Арманда зажала в каждом кулаке по сахарной вате. Откуда?то издалека донеслось гудение приближающихся нью?йоркских машин.

«О Боже, не смей это есть. Это яд!», - пронзительно взвизгнул Рейно, но Арманда, с полнейшим самообладанием на лоснящемся лице, продолжала обеими руками жадно запихивать в рот сахарную вату. Я попыталась предупредить ее о надвигающемся на нее такси, но она лишь взглянула на меня и ответила голосом матери: «Жизнь – карнавал, душечка, и с каждым годом под колесами машин гибнут все больше пешеходов. Это данные статистики». И она вновь принялась пожирать вату. А Рейно повернулся ко мне и злобно завизжал: «Это все ты виновата, ты и твой праздник шоколада. – Голос у него нерезонирующий и оттого еще более грозный. - Пока ты не объявилась, у нас все было хорошо, а теперь все умирают, УМИРАЮТ, УМИРАЮТ, УМИРАЮТ…»

Я заслонилась от него руками и прошептала: «Нет, это не я. Это вы, вы должны были это сделать, вы – Черный человек, вы…» Потом я опрокинулась в зеркало, вокруг меня врассыпную полетели карты. Девятка пик, СМЕРТЬ. Тройка пик, СМЕРТЬ. Башня, СМЕРТЬ. Колесница, СМЕРТЬ.

Я пробудилась с криком. Возле меня стоит Анук; на ее сонном смуглом личике застыла тревога.

- Матап, что с тобой? - Она обвила меня за шею теплыми руками. От нее пахнет шоколадом, ванилью и мирным безмятежным сном.

- Ничего. Просто приснился страшный сон. Пустяки.

Она напевает мне тихим тонким голоском, и мне кажется, будто мир перевернулся, и я растворяюсь, прячусь в ней, как наутилус в своей спирали, скручиваюсь, скручиваюсь, скручиваюсь. Я чувствую на лбу ее прохладную ладонь, она прижимается губами к моим волосам.

- Прочь, прочь, прочь, - машинально произносит она. - Прочь отсюда, злые духи. Теперь все хорошо, татап. Я их прогнала. - Не знаю, откуда ей известно это заклинание. Так обычно говорила моя мать, но я не помню, чтобы когда?либо учила этим словам Анук. Но она повторяет их, как давно зазубренный священный канон. Я прильнула к ней на мгновение, внезапно обессилев от любви.

- Все у нас будет хорошо, правда, Анук?

- Конечно. - Голос у нее звонкий, взрослый и уверенный. - Иначе и быть не может. - Она кладет головку мне на плечо и, сонная, сворачивается калачиком в моих объятиях. - Я тоже люблю тебя, татап.

За окном светает. На сереющем горизонте мерцает исчезающая луна. Я крепко прижимаю к себе засыпающую дочь, ее кудряшки щекочут мне лицо. Это то, чего боялась моя мать? - спрашиваю я себя, прислушиваясь к гомону птиц: сначала раздалось одинокое кра?кра, потом зазвучал целый хор. То, от чего она бежала? Не от собственной смерти, а от тысяч крошечных пересечений своей судьбы с судьбами других людей, от разрушенных связей, прерванных знакомств, от обязательств? Неужели все те годы мы просто убегали от своих возлюбленных, от друзей, от случайно брошенных мимоходом слов, которые могли бы изменить течение жизни?

Я пытаюсь вспомнить свой сон, лицо Рейно, испуганное и растерянное. Я опоздал, опоздал. Он тоже бежит от какого?то рока, а может, навстречу ему, навстречу некоему невообразимому жизненному сценарию, в котором невольно замешана я. Но сон делится на фрагменты, рассыпающиеся, словно колода карт по ветру. И мне трудно вспомнить, преследует ли кого?то Черный человек или сам находится в роли преследуемого. А может, Черный человек это вовсе не он! И вновь всплывает мордочка Белого Кролика. Он похож на испуганного ребенка на карусели, с которой ему не терпится спрыгнуть.

- Кто же командует сменой декораций? - Запутавшись в собственных видениях, я лишь секундой позже догадалась, что прозвучавший голос принадлежал мне, что я заговорила вслух. Но, погружаясь в сон, я почти уверена, что слышу еще один голос, очень похожий то ли на голос Арманды, то ли матери.

- Ты командуешь, Вианн, – тихо молвит он. - Ты.

Сразу после церковной службы пришла Каролина Клэрмон. С ней ее сын – высокий мальчик с бледным невыразительным лицом, на спине – ранец. У Каролины в руках стопка объявлений, написанных от руки на желтой бумаге. Я улыбнулась обоим. Магазинчик почти пуст. Своих первых завсегдатаев я жду к девяти часам, а сейчас еще только половина девятого. За прилавком сидит одна Анук. Перед ней недопитая чашка с молоком и pain au chocolat. Она весело глянула на мальчика, неопределенно взмахнула пирогом, будто приветствуя его, и продолжала завтракать.

- Вам помочь?

Каролина огляделась с выражением зависти и неодобрения на лице. Мальчик смотрит прямо перед собой, но я вижу, что ему хочется скосить глаза в сторону Анук. Вид у него учтивый и угрюмый, блестящие глаза в обрамлении длинных ресниц непроницаемы.

- Да, - неестественно бодрым тоном произносит она, обнажая зубы в ослепительной, приторной, как сахарная глазурь, улыбке. - Я распространяю вот это… – она махнула стопкой объявлений, - и хотела бы попросить вас повесить одно в витрине вашей лавки. - Она протянула мне объявление. - Их все вешают, - добавила она, будто это как?то могло повлиять на мое решение.

Я взяла объявление. На желтой бумаге жирно выведено черными прописными буквами:

БРОДЯЧИМ ТОРГОВЦАМ, ЛОТОЧНИКАМ И ЛИЦАМ

БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА

ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

АДМИНИСТРАЦИЯ ОСТАВЛЯЕТ ЗА СОБОЙ

ПРАВО ОТКАЗАТЬ

В ОБСЛУЖИВАНИИ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ ДНЯ.

- Зачем мне это? - Я озадаченно нахмурилась. - С какой стати я должна отказывать кому?то в обслуживании?

Каролина бросила на меня взгляд, полный жалости и презрения.

- Вы в нашем городе новенькая и еще многого не понимаете, - с сахарной улыбкой говорит она. - Одно время у нас были проблемы. Это просто мера предосторожности. Я сомневаюсь, что кто?то из этих типов нанесет вам визит. Но лучше уж заранее побеспокоиться о безопасности, чем потом сожалеть, как вы считаете?

- О чем сожалеть? - Я по?прежнему ничего не понимала.

- У нас появились цыгане. Речные бродяги, - с нетерпеливыми нотками в голосе объясняет она. - Они опять вернулись и намерены… – она изящно наморщила носик, изображая отвращение, - заниматься здесь всем, чем им вздумается.

- И что же? - мягко допытываюсь я.

- А мы должны дать им понять, что не потерпим этого! - Каролина начинала волноваться. - Договоримся всем миром, что не станем обслуживать этих людей. Пусть убираются восвояси.

- Вон оно что. - Я раздумывала над ее словами. - А как мы можем им отказать? - с любопытством поинтересовалась я. - Если эти люди располагают деньгами, которые они хотят потратить, разве можем мы им отказать?

- Разумеется, - раздраженно отвечает она. - Кто нам запретит?

Я поразмыслила с минуту и вернула ей объявление. Каролина недоуменно уставилась на меня.

- Вы не станете вешать объявление? - Ее голос вознесся на пол?октавы, при этом лишившись интеллигентного звучания.

Я пожала плечами:

- Мне кажется, если кто?то желает потратить здесь деньги, я не вправе отнимать у него такую возможность.

- Но ведь местное общество… – настаивала Каролина. - Разве вы хотите, чтобы типы вроде этих – бродяги, воры, арабы, в конце концов…

В памяти всплыли угрюмые нью?йоркские привратники, парижские дамы, туристы с фотоаппаратами у базилики Сакре?Кер, воротящие лица от длинноногой девочки?нищенки в коротком платьице, из которого она выросла… Каролина Клэрмон воспитывалась вдали от больших городов, но цену модным дорогим вещам знает: скромный шарфик у нее на шее помечен ярлыком фирмы «Гермес», и благоухает она духами от «Коко Шанель». Грубить я не хотела, но не сдержалась.

- Сдается мне, - язвительно отвечаю я, - что обществу негоже совать свой нос в чужие дела. Эти люди живут, как считают нужным, и ни я, ни кто другой им не указ.

Каролина одарила меня злобным взглядом.

- Что ж, если это ваша позиция, - с надменным видом она повернулась к выходу, - я не стану больше отрывать вас от дел. - Она сделала ударение на последнем слове и пренебрежительно глянула на пустые табуреты. - Дай бог, чтобы вы не пожалели о своем решении.

- А с чего вдруг я должна пожалеть?

Она раздраженно передернула плечами.

- Ну, если возникнут неприятности и тому подобное. - По ее тону я поняла, что разговор окончен. - Эти люди способны на все. Наркотики, хулиганство… – Она ехидно улыбнулась, из чего я сделала вывод, что она была бы рада увидеть меня жертвой беспорядков. Ее сын смотрел на меня с недоумением. Я улыбнулась ему и сказала:

- На днях я видела твою бабушку. Она много рассказывала о тебе. - Мальчик покраснел и пробормотал что?то нечленораздельное.

Каролина напряглась.

- Я слышала, что она была здесь. - Она выдавила улыбку и добавила с притворным лукавством: – Зря вы потворствуете моей маме. У нее и без того скверный характер.

- А я от нее в восторге, - ответила я, не отрывая взгляда от мальчика. - Интересная женщина. И очень умна.

- Для своего возраста, - заметила Каролина.

- Для любого возраста, - парировала я.

- Возможно, так кажется тем, кто ее не знает, - сдержанно отвечала Каролина. - Но родные… – Она сверкнула в мою сторону холодной улыбкой. - Поймите правильно: моей маме очень много лет, - стала объяснять она. - Ум ее уже не тот, что прежде. Она воспринимает действительность… – Она нервно взмахнула рукой. - Впрочем, что я вам объясняю?

- Вы правы, - вежливо согласилась я. - В конце концов, это не мое дело. - Я увидела, как Каролина прищурилась, уловив колкость в моей реплике. Пусть она и была ханжой, но от отсутствия ума не страдала.

- Я хотела сказать… – Она замешкалась. На секунду мне показалось, что я заметила иронию в глазах ее сына, но не исключено, что мне это просто почудилось. - Дело в том, что моя мама не всегда понимает, что для нее хорошо, а что плохо. - Она быстро овладела собой, на ее губах вновь заиграла безукоризненная улыбка, столь же ослепительная, как и ее налакированные волосы. - Ваш магазин, например.

Я кивком попросила ее продолжать.

- У мамы диабет, - объяснила Каролина. - Врач постоянно предупреждает ее, чтобы она придерживалась бессахарной диеты. Но она не слушает. И лечиться не желает. - Она торжествующе взглянула на сына. - Вот скажите, мадам Роше, разве это нормально? Разве это поведение нормального человека? - Она опять повысила голос, в нем слышались визгливые вздорные нотки.

Ее сын смущенно глянул на часы.

- Матап, я о?опаздываю. - Голос у него учтивый и бесстрастный. - Извините, мадам, - обратился он ко мне. - Мне пора в школу.

- Вот, возьми. Это мои фирменные пралине. За счет магазина. - Я протянула ему скрученный целлофановый пакетик.

- Мой сын не ест шоколад, - сердито заявила Каролина. - У него слабое здоровье. Гиперфункция. Он знает, что сладкое ему вредно.

Я смотрела на мальчика. Внешне абсолютно здоровый ребенок. Просто скучный и немного застенчивый.

- Она очень скучает по тебе, - сказала я ему. - Твоя бабушка. Зашел бы сюда как?нибудь, повидался с ней. Она здесь часто бывает.

Блестящие глаза под длинными коричневыми ресницами на мгновение вспыхнули.

- Может, и зайду, - сдержанно отозвался он.

- У моего сына нет времени расхаживать по шоколадным, - надменно произнесла Каролина. - Мой сын – одаренный мальчик. Он знает, чем обязан своим родителям. - В ее словах слышались угроза и хвастливая категоричность. Она повернулась и прошествовала мимо Люка. Тот уже стоял в дверях, покачивая ранцем.

- Люк, - тихо, но настойчиво окликнула я его. Мальчик нехотя обернулся. Не отдавая себе отчета, я быстро шагнула к нему, мой взгляд проник под маску бесстрастной учтивости на его лице, и я увидела… увидела…

- Тебе понравился Рембо? - не раздумывая спросила я, поскольку голова шла кругом от мелькавших в воображении образов.

Он виновато потупился:

- Что?

- Рембо. Она подарила тебе на день рождения томик его стихов, верно?

- Д?да, - едва слышно ответил он, поднимая к моему лицу свои блестящие зеленовато?серые глаза. Едва заметно мотнул головой, будто предупреждая. - Правда, я н?не читал их, - громче сказал он. - Я – не л?любитель поэзии.

Книжка с загнутыми страницами, спрятанная на дне одежного шкафа. Мальчик, с пафосом нашептывающий себе восхитительные строчки. Приди, пожалуйста, молю я про себя. Ради Арманды, прошу тебя.

Что?то дрогнуло в его глазах.

- Мне пора.

Каролина нетерпеливо ждала его у выхода.

- Возьми, пожалуйста. - Я опять протянула ему маленький пакетик с пралине. У мальчика есть тайны. Они просятся наружу. Незаметно для матери он забрал пакетик и улыбнулся.

- Скажите ей, я приду, - произнес он одними губами, так что мне показалось, будто я выдумала его слова. - С?скажите, что в среду, когда т?татап пойдет в парикмахерскую. - И он ушел.

Позже явилась Арманда, и я поведала ей о визите ее дочери и внука. Она качала головой и тряслась от смеха, когда я пересказывала ей свой диалог с Каролиной.

- Хе?хе?хе! - Сидя в продавленном кресле с чашкой кофейного шоколада в маленькой старческой ручке, она как никогда была похожа на куколку с яблочным личиком. - Бедняжка Каро. Ишь как не любит, чтобы ей напоминали о матери. - Она с наслаждением глотнула из чашки. - Когда же она отстанет? - бурчала Арманда. - Рассказывает тебе, что мне можно, что нельзя. Диабет у меня, видите ли. Это все ее доктора напридумывали. - Она крякнула. - А я?то ведь до сих пор жива, разве нет? Я соблюдаю осторожность. ан нет, им этого мало. Хотят, чтобы все жили по их указке. - Она покачала головой. - Бедный мальчик. Он заикается, ты заметила?

Я кивнула.

- Заслуга его матери, - презрительно бросила Арманда. - Оставила бы его в покое – так ведь нет. Вечно его поправляет. Вечно чем?то недовольна. Только портит ребенка. Внушила себе, что у него слабое здоровье. - Она насмешливо фыркнула. - Дала бы пожить ему в полную силу, сразу бы все болячки прошли, - решительно заявила она. - Пусть бы бегал, не думая о том, что произойдет, если он упадет. Ему не хватает свободы. Не хватает воздуха.

Я сказала, что все матери опекают своих детей и это вполне естественно.

Арманда бросила на меня ироничный взгляд.

- Это ты называешь опекой? Как омела «опекает» яблони? - Она усмехнулась. - У меня в саду росли яблони. Так вот, омела задушила их все, одну за одной. Мерзкое растение. И ведь ничего собой не представляет – просто красивые ягодки. Слабенькое, но – боже! - до чего пронырливое! - Она глотнула из чашки. - И отравляет все, к чему ни прикоснется. - Арманда многозначительно кивнула. - Это и есть моя Каро. В чистом виде.

После обеда я вновь встретила Гийома. Он заглянул в шоколадную только для того, чтобы поздороваться. Задерживаться он не стал, объяснив, что направляется к киоскеру за своей подпиской. Гийом любит читать о кино, хотя кинотеатры никогда не посещает. Каждую неделю ему присылают целую кипу журналов: «Видео», «Синеклуб», «Телерама», «Фильм?экспресс». Ему принадлежит единственная в городке спутниковая антенна, и в его маленьком одиноком домике есть телевизор с большим экраном, а на стене над полками с бесчисленными видеокассетами висит видеомагнитофон фирмы «Тошиба». Я отметила, что Чарли, смурной и вялый, опять сидит у хозяина на руках. Каждые несколько секунд тот ласково поглаживал пса по голове. Этот жест мне уже хорошо знаком. Гийом будто прощался со своим питомцем.

- Как он? - наконец спросила я.

- Держится молодцом, - ответил Гийом. - Еще полон жизненных сил. - И они продолжили путь. Щуплый франтоватый мужчина крепко прижимал к себе печального пса коричневого окраса, будто от этого зависела его судьба.

Мимо прошагала Жозефина Мускат. В шоколадную она не зашла. Я была чуть разочарована, ибо надеялась еще раз побеседовать с ней. Но она лишь на ходу бросила в мою сторону безумный взгляд и поспешила дальше, держа руки глубоко в карманах плаща. Я заметила, что лицо у нее опухшее, губы плотно сжаты, вместо глаз узкие щелки, хотя, возможно, она просто щурилась от моросящего дождя, голова обмотана, словно бинтами, бесцветным шарфом. Я окликнула ее, но она, не отвечая, прибавила шаг, будто убегала от грозящей ей опасности.

Я пожала плечами, оставив попытки задержать ее. Нужно время, чтобы тот или иной человек признал тебя. А порой признания приходится добиваться всю жизнь.

Тем не менее позже, когда Анук играла в Мароде, я закрыла магазин до следующего утра и, не отдавая себе отчета, зашагала по улице Вольных Граждан в сторону кафе «Республика» – маленького убогого заведения с мыльными разводами на окнах и начерканным в них от руки неизменным specialite du jour. Неряшливый навес еще больше затемнял его и без того сумрачное помещение, где с двух сторон от круглых столиков стояли два притихших игровых автомата. Несколько посетителей за столиками, потягивая кто кофе со сливками, кто пиво, угрюмо беседовали о разных пустяках. Пахло жирноватой пищей, приготовленной в микроволновой печи, в воздухе висела пелена сального сигаретного дыма, хотя я не заметила, чтобы в кафе кто?то курил. У открытой двери на самом видном месте желтело одно из рукописных объявлений Каролины Клэрмон. Над ним – черное распятие.

Я заглянула в кафе и, помедлив на пороге, вошла. Мускат находился за стойкой бара. При виде меня он расплылся в улыбке. Его взгляд почти незаметно упал на мои ноги, поднялся к груди – хлоп, хлоп. Глаза вспыхнули, как лампочки на внезапно заработавшем игровом автомате. Он положил ладонь на насос пивной бочки, согнув в локте одну мясистую руку.

- Что желаете?

- Кофе с коньяком, пожалуйста.

Кофе он подал мне в маленькой коричневой чашечке с двумя кубиками сахара в обертке. Я села за столик у окна. Два старика – один с орденом Почетного легиона на потертом лацкане – подозрительно косились на меня.

- Может, компанию тебе составить? - крикнул Мускат из?за стойки бара с самодовольной ухмылкой. - А то вид у тебя немного… тоскливый. Сидишь там одна, скучаешь.

- Спасибо, не надо, - вежливо отказалась я. - Вообще?то я хотела бы увидеть Жозефину. Она здесь?

Мускат глянул на меня раздраженно, настроение у него резко испортилось.

- Ах да, это ж твоя подружка, - неприветливо произнес он. - Чуть?чуть ты опоздала. Она только что поднялась наверх, легла отдыхать. Очередная мигрень. - Он принялся с яростью начищать бокал. - Полдня шляется по магазинам, а потом весь вечер, чтоб ему пусто было, в постели валяется, когда я тут один кручусь как проклятый.

- Надеюсь, она здорова?

Он посмотрел на меня и ответил сердито:

- Разумеется. С чего ей болеть? Если б только еще Ее Чертова Светлость почаще отрывала от кровати свою толстую задницу, тогда, пожалуй, нам удавалось бы как?то сводить концы с концами. - Кряхтя от напряжения, он запихнул в бокал обернутый в салфетку кулак. - Я хочу сказать… – Он энергично тряхнул рукой. - Вот, посмотри вокруг. - Он глянул на меня, словно собираясь сказать что?то еще, и вдруг устремил взгляд на дверь.

- Хе. - Я предположила, что он обращается к кому?то вне поля моего зрения. - Оглохли, что ли? Закрыто!

Мужской голос у меня за спиной ответил что?то невнятное. Мускат широко раздвинул губы в безрадостной улыбке.

- Читать, что ли, не умеете, идиоты? - Из?за стойки бара он показал на желтое объявление у двери. - Давайте отсюда, живо!

Желая посмотреть, что происходит, я поднялась из?за столика. У входа в кафе стояли в нерешительности пять человек – двое мужчин и три женщины. Все пятеро были мне незнакомы. Люди как люди, ничем не примечательные, просто в чем?то непохожие на местных жителей. Штаны в заплатках, грубые башмаки и выцветшие футболки безошибочно выдают в них чужаков. Мне следовало бы тотчас же признать их. Когда?то я сама была такой. В переговоры с Мускатом вступил рыжий мужчина, перетянувший лоб зеленым платком, чтобы волосы не лезли в лицо. Взгляд у него настороженный, голос демонстративно ровный.

- Мы ничего не продаем, - объясняет он. - Просто хотим купить пару бокалов пива и кофе. Мы не причиним вам неудобств.

Мускат презрительно глянул на него.

- Я же сказал: закрыто.

Одна из женщин, худенькая невзрачная девушка с проколотой бровью, потянула рыжего за рукав:

- Не надо, Ру. Давай лучше…

- Подожди. - Тот нетерпеливо стряхнул с себя ее ладонь. - Ничего не понимаю. Мадам, что была здесь минуту назад… ваша жена… она намеревалась…

- Плевать на мою жену! - взвизгнул Мускат. - Она при фонаре двумя руками задницы своей отыскать не может! Над дверью мое имя, и я говорю: ка?фе за?кры?то! - Он сделал три шага вперед из?за стойки бара и, подбоченившись, встал в проходе, словно тучный ковбой из вестерна. Я увидела желтоватый блеск костяшек его пальцев, впившихся в ремень, услышала его свистящее дыхание. Его лицо исказилось от гнева.

- Ясно. - Лицо Ру оставалось бесстрастным. Враждебным взглядом он обвел неспешно немногочисленных посетителей кафе. - Значит, закрыто. - Еще один взгляд вокруг. На мгновение я встретилась с ним глазами. - Для нас закрыто, - тихо добавил он.

- А ты не так глуп, как кажешься, - с недоброй усмешкой заметил Мускат. - Мы с прошлого раза сыты вами по горло. Больше терпеть не станем!

- Что ж, ладно. - Ру повернулся и зашагал прочь.

Мускат проводил его взглядом, расхаживая на негнущихся ногах с напыщенным видом, словно пес, учуявший драку.

Оставив на столике недопитый кофе, я молча прошла мимо него на улицу. Чаевых, надеюсь, он от меня не ждал.

Речных цыган я нагнала на середине улицы Вольных Граждан. Опять начал моросить мелкий дождь. Все пятеро, понурые и мрачные, плелись в сторону Марода, где стояли их суда. Теперь и я их увидела. Десять, двадцать, целая флотилия зелено?желто?сине?бело?красных плавучих домов. На некоторых развевается мокрое белье, другие разукрашены картинами на сюжеты арабских сказок, коврами?самолетами и единорогами, отражающимися в мутной зеленой воде.

- Мне жаль, что так получилось, - обратилась я к ним. - Обитатели Ланскне?су?Танн не отличаются гостеприимством.

Ру смерил меня невыразительным взглядом.

- Меня зовут Вианн, - представилась я. - Я держу chocolaterie. Прямо напротив церкви. «Небесный миндаль».

Он выжидающе смотрел на меня, старательно демонстрируя равнодушие, чем мгновенно напомнил мне саму себя в недалеком прошлом. Я хотела сказать ему – им всем, - что мне понятны их гнев и обида, что я тоже прошла через унижение, что они не одиноки в своем злосчастье. Но я также знала, что в этих людях глубоко укоренилось чувство собственного достоинства, и они до последнего, даже если лишатся всего, что имеют, будут выказывать никчемный дух противоречия. В сочувствии они нуждались меньше всего.

- Заглянули бы ко мне завтра, - ненавязчиво предложила я. - Пивом я не торгую, но, думаю, мой кофе вам понравится.

Он взглянул на меня пристально, словно пытался определить, не издеваюсь ли я над ним.

- Приходите, прошу вас, - настаивала я. - Отведаете кофе с пирогом за счет заведения. Приглашаю всех.

Худенькая девушка глянула на своих друзей и пожала плечами. Ру отвечал ей таким же телодвижением.

- Может быть, - уклончиво сказал он.

- У нас весь день расписан по минутам, - развязно пискнула девушка.

- Найдите окошко, - улыбнулась я.

Опять тот же оценивающий подозрительный взгляд.

- Может быть.

Они зашагали в Марод, а я смотрела им вслед. С холма ко мне бежала Анук. Полы ее красного плаща развевались, словно крылья экзотической птицы.

- Матап, татап! Смотри, корабли!

Какое?то время мы созерцали их с восхищением – плоские баржи, высокие плавучие дома с рифлеными крышами, железные дымовые трубы, фрески, многоцветные флаги, лозунги, нарисованные амулеты, охраняющие от несчастных случаев и кораблекрушений, маленькие барки, удочки, прикрепленные к сваям на ночь верши на речных раков, драные зонтики на палубах, загорающиеся костры в стальных цилиндрах на берегу реки. Запахло горелым деревом, бензином, жареной рыбой. Над водой понеслись звуки музыки – наигрываемый саксофоном жуткий мелодичный вой, похожий на заунывный плач. На середине Танна я различила фигуру рыжеволосого мужчины, стоящего одиноко на палубе незатейливого черного плавучего дома. Заметив, что я смотрю на него, он поднял руку. Я помахала в ответ.

Уже почти стемнело, когда мы отправились домой. В Мароде саксофону стал аккомпанировать барабан; его бой отражался от воды глухим эхом. Кафе «Республика» я миновала, даже не взглянув в его сторону.

Почти у вершины холма я вдруг ощутила возле себя присутствие какого?то человека. Я повернула голову и увидела Жозефину Мускат – без плаща, но в шарфе на голове, закрывавшем половину ее лица. В полумраке она казалась мертвенно?бледной. Призрачная тень, да и только.

- Беги домой, Анук. Жди меня там.

Анук с любопытством взглянула на меня, затем повернулась и послушно помчалась вниз по склону. Полы ее плаща неистово трепыхались в такт ее бегу.

- Я слышала про твой поступок. - Голос у Жозефины сиплый и тихий. - Ты ушла из?за речных бродяг.

- Разумеется, - кивнула я.

- Поль?Мари был в бешенстве. - Яростные нотки в ее голосе сродни восхищению. - Слышала бы ты, как он тебя честил.

Я рассмеялась и сказала спокойно:

- К счастью, мне не приходится выслушивать бредни Поля?Мари.

- Мне теперь тоже запрещено с тобой общаться, - доложила Жозефина. - Он считает, что ты оказываешь на меня дурное влияние. - Она помолчала, глядя на меня с нервным любопытством, и добавила: – Он не хочет, чтобы у меня были друзья.

- Сдается мне, у Поля?Мари слишком много желаний, я только и слышу о них, - мягко заметила я. - Он меня вовсе не интересует. А вот ты… – Я коснулась ее руки. - Ты, на мой взгляд, очень интересная личность.

Жозефина покраснела и глянула в сторону, словно ожидала увидеть кого?то возле себя.

- Ничего ты не понимаешь, - пробормотала она.

- Думаю, понимаю. - Кончиками пальцев я тронула шарф, скрывающий ее лицо. - Зачем ты это носишь? - внезапно спросила я. - Может, объяснишь?

Она посмотрела на меня с надеждой и страхом. Тряхнула головой. Я осторожно потянула за шарф.

- Ты ведь недурна собой, - сказала я, обнажая ее лицо. - Могла бы стать красавицей.

Под нижней губой у нее я увидела свежий кровоподтек, казавшийся синеватым в сумеречном свете. Она открыла рот, собираясь солгать. Я остановила ее.

- Неправда.

- Откуда ты знаешь? - резко спросила она. - Я ведь даже не сказала…

- А тебе и не нужно ничего говорить.

Молчание. Над рекой вместе с барабанным боем разносились звонкие звуки скрипки.

- Глупо, да? - наконец заговорила она с отвращением к себе. На месте глаз у нее зияли крошечные полукруглые щелки. - Его я никогда не виню. Разве что так, немного. Порой даже забываю, что произошло на самом деле. - Жозефина набрала полные легкие воздуха, словно собиралась нырнуть в воду. - Натыкаюсь на двери. Падаю с лестницы. Н?наступаю на грабли. - В ней клокотал истеричный смех, она захлебывалась словами. - Он говорит, что я невезучая. Невезучая.

- А в этот раз за что? - ласково спросила я. - Из?за речных цыган?

Она кивнула.

- Они не представляли никакой угрозы. Я собиралась их обслужить. - На мгновение она повысила голос до визга. - Не понимаю, почему я всегда должна делать так, как хочет эта стерва Клэрмон! «Мы должны держаться вместе, - зло передразнила она. - Ради всеобщего спокойствия. Ради наших детей, мадам Мускат…» – Судорожно вздохнув, она вновь заговорила своим голосом: – Хотя обычно она даже не здоровается со мной, встречая на улице… воротит от меня нос, как от чумной!

Жозефина опять глубоко вздохнула, с трудом подавляя в себе вспышку ярости.

- Только и слышу: Каро то, Каро это. Я же вижу, как он смотрит на нее в церкви. Почему ты не берешь пример с Каро Клэрмон? - Теперь она имитировала мужа, придав голосу гневные интонации подвыпившего мужчины. Ей даже удалось изобразить его манеры – выпяченный подбородок, агрессивную чванливую позу. - В сравнении с ней ты неуклюжая свинья. Она – элегантная женщина. Стильная. У нее хороший сын, лучший ученик в школе. А ты чем можешь похвастать, хе?

- Жозефина.

С истерзанным выражением на лице она повернулась ко мне.

- Извини. На мгновение я почти забыла, где…

- Знаю. - Подушечки больших пальцев на моих руках зудели от гнева.

- Ты, должно быть, считаешь меня дурой, думаешь, зачем же я живу с ним столько лет? - Голос у нее унылый, взгляд темный, в глазах – обида.

- Нет, я так не думаю.

- Да, я дура, - заявила Жозефина, будто и не слышала меня. - Бесхарактерная дура. Я его не люблю… даже не помню, любила ли когда?нибудь… но как подумаю, чтобы оставить его… – Она растерянно замолчала. - По?настоящему оставить… - повторила она тихо, с недоумением в голосе. - Нет. Это бесполезно. - Она вновь посмотрела на меня, теперь уже с непроницаемым выражением на лице, окончательно замкнувшись в себе. - Вот почему я не могу больше общаться с тобой, - произнесла она тоном безысходного смирения. - Я не могла допустить, чтобы ты мучилась догадками… ты заслуживаешь лучшего. Но дела обстоят именно так.

- Нет, - возразила я. - Ничего еще не потеряно.

- Потеряно. - Она отчаянно, с ожесточением отбивалась от всего, что могло даровать ей поддержку и утешение. - Неужели ты не понимаешь? Я – дрянь. Воровка. Я лгала тебе. Я – воровка. Я все время ворую!

- Да, знаю, - ласково сказала я. Открывшись друг другу, мы обрели полное взаимопонимание, засиявшее между нами, как рождественская игрушка. - Жить можно гораздо лучше, - наконец промолвила я. - Миром правит не Поль?Мари.

- Для меня как раз он – владыка мира, - упрямо заявила Жозефина.

Я улыбнулась. С таким?то упрямством, если направить его в нужное русло, она могла бы горы свернуть. И это в моих силах. Я чувствую, о чем она думает, почти физически ощущаю ее мысли, взывающие к моей помощи. Мне ничего не стоит навести в них порядок… Я нетерпеливо отмахнулась от этой идеи. Никто не дал мне права склонять ее к тому или иному решению.

- Прежде тебе не к кому было податься, - сказала я. - Теперь есть.

- Правда? - В ее устах это прозвучало почти как признание своего поражения.

Я не ответила. Пусть решает сама.

Несколько минут она смотрела на меня в молчании. В ее глазах отражались речные огни Марода. И опять мне подумалось, что достаточно чуть?чуть преобразить ее жизнь, и она бы расцвела, стала красавицей.

- Спокойной ночи, Жозефина.

Не оглядываясь, я зашагала вверх по холму, зная, что она смотрит мне вслед. Я свернула за угол и скрылась из виду, а она еще долго стояла и смотрела туда, где я исчезла.

Благослови меня, отец, ибо грешен я. Я знаю, ты слышишь меня, топ pere, а, кроме как тебе, я никому не желал бы исповедаться. Меньше всего епископу, отгородившемуся от забот и тревог в своей далекой епархии Бордо. А в церкви так пустынно. И я чувствую себя идиотом, стоя на коленях у алтаря и глядя на страждущего Господа нашего в позолоте, поблекшей от дыма свечей. Темные пятна придают его облику выражение замкнутости и коварства, и молитва, прежде срывавшаяся с моих уст, как благодарность, как источник радости, теперь вязнет на языке, звучит, словно крик на суровом горном утесе, который в любую минуту может сбросить на меня лавину.

Неужели я теряю веру, топ pere? Это безмолвие во мне, отсутствие смирения, неспособность молиться, очиститься от скверны… это все по моей вине? Эта церковь – средоточие всей моей жизни, и я, оглядываясь вокруг, пытаюсь пробудить в себе любовь к ней. Хочу любить так же сильно, как ты любил, эти статуи – святого Иеронима с шербатым носом, улыбающуюся Мадонну, Жанну д’Арк с хоругвью, святого Франциска с раскрашенными голубями. Сам я птиц не люблю. Возможно, это грех по отношению к моему тезке, но ничего поделать с собой не могу. Я испытываю омерзение, слыша их клекот, видя, как они гадят – даже у входа в церковь. Они загадили зеленоватым пометом беленые стены храма, пронзительно кричат во время службы… Я потравил крыс, портивших в ризнице облачения и утварь. Разве не следует также потравить и голубей, мешающих проведению церковных служб? И я пытался избавиться от них, топ pere, но безрезультатно. Наверно, их охраняет святой Франциск.

Я хотел бы жить более достойно. Собственная никчемность вселяет в меня страх. Я – умный человек, гораздо умнее и образованнее любого из своей паствы, но какая польза от моего ума, если он лишь подчеркивает, сколь слаба и ничтожна бренная оболочка, в которую Господь облек своего слугу. Неужели это и есть мое предназначение? Я мечтал о более великих свершениях, мечтал о самопожертвовании и мученичестве. А вместо этого растрачиваю себя на пустые тревоги, не достойные ни меня самого, ни тебя.

Суетность – мой грех, топ pere. Вот почему Господь безмолвствует в своем доме. Я это понимаю, но не знаю, как излечиться от своей болезни. Я стал строже поститься, не даю себе поблажки даже в те дни, когда дозволено расслабиться. Сегодня, например, я вылил на гортензии свою воскресную дозу возлияния и тотчас же воспрял духом. Отныне я намерен потреблять за трапезой только воду и кофе, причем кофе черный, без сахара, чтобы в полной мере ощущать его горечь. Сегодня пищей мне служили морковный салат и оливки – корни и ягоды в пустыне. Верно, теперь я испытываю легкое головокружение, но меня это не беспокоит, и мне совестно оттого, что я нахожу удовольствие даже в собственных лишениях. Потому я буду подвергать себя искушению. Я намерен пять минут простоять у витрины лавки, где торгуют жареным мясом, глядя, как подрумяниваются на вертелах цыплята, и, если Арнольд начнет поддразнивать меня, тем лучше. В любом случае ему следовало бы закрыть лавку на время Великого поста.

Что касается Вианн Роше… Я почти и не вспоминаю о ней в последние дни. Даже взглядом не удостаиваю ее магазинчик, проходя мимо. Как ни странно, она вполне преуспевает, - несмотря на неурочную для торговли пору и осуждение со стороны благомыслящих элементов Ланскне. Я отношу это за счет необычности нового заведения. Но прелесть новизны постепенно исчезнет. Нашим прихожанам едва хватает денег на насущные нужды. Они не смогут постоянно субсидировать столь роскошную лавку, которая была бы более уместна в большом городе.

«Небесный миндаль». Уже само название звучит как преднамеренное оскорбление. Наверно, я съезжу на автобусе в Ажен, в агентство по сдаче жилья, и выскажу свое недовольство. С ней вообще нельзя было заключать договор на это помещение. Оно находится в самом центре города, что обеспечивает процветание ее магазину, торгующему соблазнами. И епископа должно поставить в известность. Он обладает большей властью, чем я, и, возможно, сумеет оказать влияние. Сегодня же напишу ему.

Иногда я вижу ее на улице. Она ходит в желтом плаще с зелеными маргаритками. Наряд девочки, даром что длинный, и на взрослой женщине смотрится несколько непристойно. Голову она не прикрывает даже в дождь, и ее мокрые волосы блестят, как тюленья кожа. Заходя под навес, она отжимает их, скручивая в длинную веревку. Под навесом ее магазинчика часто толпятся люди. Пережидая нескончаемый дождь, они рассматривают витрину. Теперь у нее в шоколадной электрокамин, стоит не далеко и не близко от прилавка: обогревает помещение, но продукции не портит. Табуреты, пирожные и пироги под стеклянными колпаками, серебряные кувшины с шоколадом на полочке в плите. Не магазин, а самое настоящее кафе. В отдельные дни я вижу там по десять человек, а то и больше. Они о чем?то разговаривают – кто стоя, кто облокотившись на прилавок. По воскресеньям и средам после обеда влажный воздух пропитывается запахом выпечки, а она сама стоит в дверях, руки по локоть в муке, и отпускает дерзкие замечания прохожим. Просто удивительно, скольких горожан она уже знает по имени. Сам я целых полгода знакомился со своей паствой. А у нее всегда наготове вопрос или комментарий относительно их житейских забот и проблем. У Блэро спросит про артрит, у Ламбера – про сына?солдата, у Нарсисса – про его знаменитые орхидеи. Она даже знает кличку пса Дюплесси. Лукавая женщина. Ее нельзя не заметить. Любой, кто не хочет показаться грубым, обязательно отвечает ей. Даже я… даже я вынужден улыбнуться или кивнуть ей, хотя внутри у меня все кипит. Ее дочь – вся в мать, носится как угорелая в Мароде с оравой ребятишек, причем все они старше ее – кому восемь, кому девять лет. И они относятся к ней с любовью, опекают, как младшую сестренку, как некий талисман. Всегда вместе – бегают, кричат, изображают руками бомбардировщики и обстреливают друг друга со свистом и гудением. И Жан Дру с ними, вопреки запретам матери. Пару раз она пыталась не пустить его гулять, но он день ото дня становится непокорнее и сбегает через окно, если она запирает его в комнате.

Однако у меня появились и более серьезные заботы, топ pere, в сравнении с которыми непослушание нескольких своенравных сопляков – сущие пустяки. Сегодня, проходя мимо Марода перед службой, я увидел пришвартованный у берега Танна плавучий дом – мы с тобой на такие насмотрелись. Отвратительное сооружение: зеленая краска нещадно шелушится, из жестяной трубы вырываются клубы черного ядовитого дыма, гофрированная крыша, как на картонных лачугах в марсельских трущобах. Мы с тобой знаем, что это означает. Чем это грозит. Первые весенние одуванчики показали свои головки из сырого дерна на обочинах дороги. Каждый год они испытывают наше терпение, приплывая по реке из больших городов, бидонвилей или, того хуже, из более далеких краев – из Алжира и Марокко. Ищут работу. Ищут, где осесть, расплодиться… Утром я выступил с проповедью против них, но знаю, что, несмотря на мое осуждение, многие прихожане – Нарсисс в том числе – окажут им радушный прием, в пику мне.

Эти люди – бродяги. Непочтительные, беспринципные. Речные цыгане, разносчики болезней, воры, лжецы, убийцы, пользующиеся своей безнаказанностью. Позволь им остаться, и они испоганят все наши труды, pere. Испортят воспитание. Их дети станут бегать с нашими, отвращая их от нас. Развращая их умы. Научат их ненависти и неуважению к церкви. Приучат к лени и безответственности. Сделают из них преступников и наркоманов. Неужели люди забыли то лето? Или настолько глупы, что полагают, будто подобное не повторится?

После обеда я ходил к плавучему дому. Рядом с ним уже швартовались еще два – красный и черный. Дождь прекратился, и между двумя последними была натянута бельевая веревка, на которой болтались детские вещи. На палубе черного судна спиной ко мне сидел мужчина, удил рыбу. Длинные рыжие волосы перетянуты лоскутом материи, оголенные руки до самых плеч разрисованы красно?коричневой татуировкой. Я смотрел на плавучие дома, дивясь на их мерзость и вопиющую бедность. На что эти люди обрекают себя? Мы – процветающая страна. Европейская держава. Наверняка для таких людей есть работа, полезная работа, приличное жилье… Почему они предпочитают пристойной жизни бродяжничество, безделье, невзгоды? Или они настолько ленивы? Рыжий на палубе черного судна выкинул вилкой пальцы в мою сторону, как бы защищаясь от меня, и вновь принялся рыбачить.

- Здесь нельзя находиться! - крикнул я. - Это частное владение. Плывите отсюда.

С лодок мне отвечали смехом и презрительным свистом. У меня от гнева застучало в висках, но я не утратил самообладания.

- Давайте поговорим по?хорошему! - вновь крикнул я. - Я – священник. Мы наверняка сумеем найти какое?то решение.

В окнах и дверях всех трех плавучих домов появились лица. Я заметил четверых детей, молодую женщину с младенцем и трех?четырех человек постарше. Все в каком?то сером бесцветном рванье – ничего другого эти люди не носят, лица у всех настороженные и подозрительные. Они смотрели на рыжего, ожидая, что тот ответит за всех, и тогда я обратился к нему:

- Эй, ты!

Его поза – образчик предупредительности и насмешливого почтения.

- Иди сюда, поговорим. Мне легче объяснять, когда я не кричу на всю реку, - сказал я.

- Объясняй. Я отлично тебя слышу. - У него сильный марсельский акцент, так что я едва разобрал слова. Его люди на других судах захихикали, подталкивая друг друга локтями. Я терпеливо ждал, пока они успокоятся.

- Это частное владение, - повторил я. - Боюсь, вам здесь нельзя оставаться. Тут живут люди. - Я показал на прибрежные дома вдоль Болотной улицы. Верно, многие из них теперь пустуют, разваливаются от сырости и небрежения, но некоторые по?прежнему заселены.

Рыжий наградил меня презрительным взглядом.

- Это тоже люди, - сказал он, кивая на обитателей плавучих домов.

- Я понимаю, и тем не менее…

- Не волнуйтесь, - перебил он меня. - Мы долго не задержимся. - Тон у него категоричный. - Нам нужно устранить поломки, кое?что подкупить. В чистом поле мы сделать это не можем. Пробудем у вас недели две, может, три. Надеюсь, потерпите немного, хе?

- Возможно, в более крупном городе… – Его наглость бесила меня, но я сохранял спокойствие. - В Ажене, например…

- Не пойдет. Мы только что оттуда.

Разумеется. В Ажене с бродягами разговор короткий. Жаль, что у нас в Ланскне нет своей полиции.

- У меня барахлит мотор. И так уже всю реку загрязнил бензином. Пока не починю его, не смогу плыть дальше.

Я приосанился.

- Не думаю, что здесь вы найдете то, что ищете.

- Каждый волен думать, как хочет. - Он дает мне понять, что разговор окончен. И почти забавляется. Одна из старух насмешливо фыркнула. - Даже священник. - Теперь и другие засмеялись. Я не срываюсь. Эти люди не достойны моего гнева.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

- Ба, никак сам месье кюре пожаловал. - Голос раздался у меня за спиной, и я от неожиданности невольно вздрогнул. Арманда Вуазен издала каркающий смешок. - Нервничаешь, хе? - язвительно спрашивает она. - И правильно делаешь. Здесь?то ведь не твоя территория, верно? Что на этот раз тебя привело? Язычников обращаешь в христианство?

- Мадам. - Несмотря на оскорбительные речи, я приветствую ее учтивым кивком. - Надеюсь, вы в добром здравии?

- Прямо?таки надеешься? - Ее черные глаза искрятся смехом. - А у меня сложилось впечатление, что тебе не терпится проводить меня в последний путь.

- Вовсе нет, - холодно, с чувством собственного достоинства отвечаю я.

- Вот и хорошо. Потому что эта старая овечка в лоно церкви никогда не вернется, - заявляет она. - Как бы то ни было, этот орешек не по твоим зубам. Помнится, твоя мать говорила…

- Боюсь, сегодня я не располагаю временем для праздных бесед, - резче, чем намеревался, обрываю я ее. - Эти люди… – я жестом показываю на речных цыган, - с этими людьми должно срочно разобраться, пока ситуация не вышла из?под контроля. Я обязан оберегать интересы вверенной мне паствы.

- Ох и пустозвон же ты стал, - лениво бросает Арманда. - Интересы вверенной тебе паствы. Я ведь помню тебя еще мальчишкой, помню, как ты играл в индейцев в Мароде. Неужели в большом городе тебя учили только напыщенности и сознанию собственной важности?

Я сердито смотрю на нее. Она единственная во всем Ланскне стремится всегда напомнить мне о том, что уже давно забыто. Сдается мне, что, когда она умрет, вместе с ней умрет и память о тех давно минувших днях. И я почти рад этому.

- А вы, должно быть, мечтаете о том, чтобы Марод был отдан на откуп бродягам, - резко говорю я ей. - Однако другие горожане – в том числе и ваша дочь, между прочим, - понимают, что если позволить им переступить порог…

Арманда фыркнула.

- Она даже говорит, как ты. Сыплет штампами из проповедей и пошлостями в националистическом духе. Эти люди никому не причиняют вреда. Зачем идти на них крестовым походом, когда они и сами скоро уйдут?

Я пожимаю плечами. Говорю строго:

- Мне очевидно, что вы даже не хотите понимать всей серьезности положения.

- Вообще?то я уже сказала Ру… – она махнула исподволь в сторону мужчины на черном судне, - сказала ему, что он и его друзья могут оставаться здесь, пока он не починит свой мотор и не запасется провизией. - Она смотрела на меня с выражением коварного торжества на лице. - Так что ничего они не нарушили. Они здесь, перед моим домом, с моего благословения. - Последнее слово она выделила голосом, словно поддразнивая меня. - И их друзья, когда прибудут, тоже станут желанными гостями. - Она бросила на меня дерзкий взгляд. - Все их друзья.

Что ж, этого следовало ожидать. Она поступила так лишь из желания досадить мне. Ей нравится скандализировать общество, поскольку она знает, что ей, как самой старой жительнице нашего города, позволительны определенные вольности. Спорить с ней бесполезно, топ pere. Мы в том уже не раз убеждались. Споры ее вдохновляют не меньше, чем общение с бродягами, их байки и рассказы о приключениях. Неудивительно, что она уже успела познакомиться с ними, узнала, как кого зовут. Я не стану перед ней унижаться, не доставлю ей такого удовлетворения. Улажу дело другим способом.

По крайней мере, одно я выяснил у Арманды наверняка. Будут еще и другие. Сколько, поживем – увидим. Однако мои опасения оправдываются. Сегодня три судна. Сколько же ждать завтра?

По дороге сюда я зашел к Клэрмону. Он проинформирует жителей. Со стороны некоторых я ожидаю сопротивления – у Арманды еще остались друзья. Нарсисса, возможно, придется убеждать. Но в целом я надеюсь на поддержку горожан. В конце концов, со мной пока еще считаются, и мое мнение что?то да значит. Муската я тоже повидал. К нему в кафе заходит много народу. Он – глава городского совета. Да, у него есть свои недостатки, но он – здравомыслящий человек, добрый прихожанин. И если возникнет необходимость в суровых мерах, - разумеется, к насилию не хотелось бы прибегать, но с этими людьми и такой возможности нельзя исключать, - я убежден, Мускат не откажет в содействии.

Арманда назвала это крестовым походом. Знаю, она хотела оскорбить меня, и тем не менее… При мысли о разворачивающемся конфликте меня охватывает возбуждение. Возможно ли, что я действую по велению самого Господа?

Вот зачем я приехал в Ланскне, топ pere. Чтобы защитить свой народ. Спасти его от искушения. И когда Вианн Роше увидит, сколь велика власть церкви – сколь велико мое влияние в этом городе, где каждая душа покорна мне, - она поймет, что проиграла. На что бы она ни надеялась, к чему бы ни стремилась. Она поймет, что ей нельзя здесь оставаться. Что у нее нет шансов на победу.

И я восторжествую.